ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ МИЛЛЕНИАЛА

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ МИЛЛЕНИАЛА

***

Девяносто первый.

Союз пожирает белый огонь.

Я помню: вода, и она бледна.

Мне три, и бабушка держит меня за ладонь,

и я иду по воде,

не касаясь дна.

Словно в космосе, в безвоздушном пространстве,

в невесомости, постараться

не опрокинуться на

плоскость песчаную дна.

Дачный посёлок еще не сожрала война.

Детство мое выгоревшее, полусоветское

недосоветское, пустые полки по гастрономам,

Я вспомню его, когда окажусь в военном Донецке,

мне покажется, что я дома.

И ветер качает веревочку бельевую,

и на окне

от комаров натянута марля,

и от воды

едва заметное марево,

и Россию абортируют наживую.

***

В шесть я садилась под куртками у бельевой корзины,

занимая позицию в коридоре.

Детство мое стрекозиное,

ожиданье родителей, детское горе.

Кажется, я мечтала о кошке.

Мы прожили год на вареной картошке

и консервированных огурцах.

Было жалко мать и отца.

Мое поколение

взрослыми стало рано.

Следующее

будут беречь от понятия деньги.

Телевизор показывал то перестрелки, то океаны.

Хлеб стоил, кажется, два миллиона.

Я иду в темноте наощупь,

и где ты,

где ты.

***

В доме у дедушки на кровати была перина,

кружева, белые подушки, икона.

Кажется, там-то и было всегда легко нам.

В шкафу - ордена. Когда в дом прилетит мина

в двадцать четвертом, то их не успеют вынести.

Над магазином еще советская вывеска.

Мы сдавали бутылки, а пробки себе забирали.

Такая вот коллекция была у меня.

Мама смотрела Секретные материалы.

Мертвое солнце опять истекало алым,

Не сохраняя в себе былого огня.

***

Говори со мной,

говори, говори.

Мертвый свет

горит у меня внутри.

Как в советских моих букварях,

на рябине сидят снегири.

Я безвременье, сила и прах,

я ребенок зари.

Я, трава, причащаюсь огня,

обретая природу в огне.

Моя мать не узнает меня,

как приду я к ней по белизне.

Растворившись по сокам древесным

страны Александра и Берии,

нам не стать никогда полновесными, -

абортированным Империей.

***

Утыкаю в колени севера горячую южную голову,

пеплом снега ее посыпая.

Я всегда буду не очень взрослой и абсолютно голой,

когда выхожу на сцену, от софитов слепая,

со сбивчивой своей речью,

рожденная в междуречье

черты засечной

в стране, что казалась великой и вечной.

Укрывай меня, север,

вологодскими кружевами снега,

холодом, что хранится в земной утробе,

предсмертной негой

путника, замерзающего в сугробе,

бледным светом замерзшего ягеля,

летним покровом сладкой до дрожи ягоды.

Лес сколько хватит взгляда лежит за воротами,

уйдёшь за черникой и до зимы не воротишься,

вместо - придет другая,

с походкой детской,

с запахом тины и глазами цвета последнего мая

Майи Плисецкой.

***

Я не буду делать то, что вы от меня хотите.

Я не буду делать то, чего вы от меня ждете.

Я храню свою темную сторону в гематите,

извините, дяди и тети.

Я огня причащаюсь, трава,

я любовь.

Жаждой большой полнится моя голова,

что растет в лабиринте слов.

Краснопёрка на леске трепещет алыми

плавниками и срывается в воду.

Эта поэма - последняя песня миллениала,

я договорю и уйду на свободу.

Потому что речь моя - это губами по лезвию,

это на мёртвом дереве выросший гриб,

и, конечно, это никакая поэзия,

это хрип.

***

Чтобы продвинуться дальше,

Нужно больше фарша.

Так вот,

раньше - содранные коленки,

нынче -

сорванный голос.

Утро, мама готовит манку,

Чикатило поставили к стенке.

Словно ясень, до неба растет золотой колос,

и верхний мир

из головы его произрастает.

Моя голова пустая,

Моя житуха простая,

Мое молодо-зелено.

Я дерево, что врастает корнями в русскую землю.

***

Россия, любовь,

двадцать пятый сменяется двадцать шестым.

У Москвы-реки

где-то заполночь мы стоим,

и летит снегопад, и опять я без шапки пошла,

что бы мама сказала,

и сегодня Москва удивительно, право, бела,

как княжна перед балом.

И когда прекратится дыханье,

я вспомню - вода.

И по этой воде

я иду и иду в никогда,

и коснется кошачьим хвостом

золотая тоска,

и держи меня за руку, бабушка,

не отпускай.

Подписаться: Анна Долгарева | Стихи